Leopold Epstein





                            ***

Листья уже погибли, но в ягодах красных ветка.
Память уже слабеет, но вдруг озаряет сладко. 
Любые порывы – реже, но радостней то, что редко –
Особенная удача, особенная загадка. 

Когда поутру морозно, уже протестует тело.
Но если расправить плечи – согреешься бесшабашно. 
Дело не в том, что поздно, а в том, что не в этом дело. 
Дело не в том, что страшно, а в том, что уже не страшно.





                            ***

Вот я и дома. Усталость натруженных ног
В тапочки суну в прихожей. Как всё здесь знакомо! – 
И потолок покривившийся, и на плите котелок. 
Вот я и дома. 

Вот ты и дома. Я старую лампу зажёг. 
Выпьем ли чаю? Осталось на донышке – рома – 
Мало, но всё-таки. Что ж ты безмолвна, дружок? 
Вот ты и дома. 

В окнах нет стёкол? Да, верно – а я не просёк. 
Стены потрогать? Я вижу: труха да солома. 
Крыша? Я знаю: тебя засыпает снежок. 
Вот мы и дома. 




                    ***


Лишиться отечества – что умереть
И в парке загробном гулять беспечально,
Не мучась ни страхом, ни той изначальной
Тоской, ни гордыней, – гулять и смотреть 

На тропики цвета, на радугу трав, 
На небо, где облачком белым и гладким 
Подчеркнута мысль, что земные загадки 
Здесь малоуместны. Увы, потеряв 

Отечество – переместится не плоть, 
Оставив судьбу для витаний бесплотных – 
Душа передвинется в ранг безработных 
И будет безделием жечь и колоть, 

Как острый комок, залетевший под веко. 
Да, там хорошо, за забором беды, 
Там пена морская смывает следы, 
Там дышится легче. А здесь, где от века – 

Безумие, злоба, невежество, ложь, 
Где с мукой на сердце и дулей в кармане 
Достигли мы некой мистической грани, 
Здесь – в чертовом омуте, в тьмутаракани, 
Средь мерзости, хамства, бессмысленной дряни – 
Здесь прожита жизнь и ее не вернешь. 






                            ***                  
                                                                                А. К. 

У русской поэзии подлинной – медленный ритм, затяжной, 
Как наши равнины. 
Как будто бы едешь и едешь – и все стороной – 
Дорогою длинной. 

И осень. И низкие облаки. Сжатый, угрюмый объем. 
Медлительность пытки. 
И выдохлись кони. И тянется нудный подъем 
Тяжелой кибитки. 

Мы учимся с вялостью этой смиряться, пока не умрем 
В разгаре ученья. 
Как много пустого пространства в отечестве снежном моем, 
Как много мученья. 

Какой нестерпимый в нем холод, какой в нем отчаянный зной – 
Жесток и бесстрастен. 
У русской поэзии подлинной – медленный ритм, затяжной. 
Он нам не подвластен. 

 
 
 
 
 
 
           ***
 
Неосязаемой любви
Необязательная сладость:
Ни отстранить, ни растравить –
Как складывалось, так и сталось.
 
Невосполнимо далека –
На грани вымысла с закатом –
Не то слеза, не то рука:
Не увлеченье и не фатум.
 
Ни объясниться, ни забыть.
Как получалось, так сложилось.
Чему не быть – тому не быть.
Но погоди! – яви мне милость...






            *** 

Закашлялся ночью. Проснулся в слезах.
Наверное, что-то с душой приключилось
Во сне. Не припомнить и не рассказать.
Заслужена казнь, да проявлена милость –


Ушло и забылось. В квадрате окна,
Качаясь, как старец, читающий Тору,
Меж ветреных веток мерцала луна.
И это казалось сквозь тонкую штору

Повтором. Намёком. Быть может, ключом
К ушедшему сну. "Половина второго", –
Часы утверждали. Мой взгляд ни на чём
Не мог успокоиться. Нужное слово

Подыскивал мозг, чтоб забыть этот сон 
Уже окончательно: давши названье
И освободившись. Я был окружён
Словами, как тайной – глухое преданье,

Но все не годились. Я лампу зажёг,
И свет, повторяющий край абажура,
Зубчатой взлетел шестерней в потолок,
Его разделив на большие фигуры –

На свет и на тень. Потускнело окно.
Я сдался – я понял: мне не с кем бороться.
«Да, поздно, - подумал я. – Тихо. Темно.
И жизнь продолжается. Всё обойдётся».






          БАЛЛАДА-СОН                                   

Глубокая осень. Рассеянный дождь. На пальто –    
Унылые капли. Промозглость – в душе и на свете.  
И жизнь – огонёк у прохожего на сигарете.        
Пусть будет как будет, а я ни за что не в ответе,  
Я просто не в силах уже отвечать ни за что.        

Случайная память меня в этот мир занесла,        
Непрошенным сном меня к улицам этим примчало.    
Я всё объясню, я во всём разберусь, но сначала   
Мне выпить бы где-нибудь чашку горячего чаю –    
Однако, как водится, день этот был без числа.    

На всех магазинах висели замки. Все ларьки       
Негостеприимно блистали стеклом и металлом.        
Кафе и столовые спали в сиянье усталом.          
И только какой-то старик перед мёртвым вокзалом  
Стоял под дождём и в ладони считал медяки.       
                                                 
И тут я увидел её. Я узнал её сразу. Она         
Одета была в соответствии с этим сезоном,         
Но шла почему-то по ярко-зелёным газонам.        
Я бросился к ней, не придумав причин и резонов,  
Как может быть только в тяжёлом беспамятстве сна. 

Я бросился к ней – и заметил глубокий овраг.      
На склонах оврага мерцала намокшая глина,         
А там, за оврагом, лежала под солнцем долина...   
Я всё это делаю ради стихов и для сына –          
Подумалось мне. И я сделал губительный шаг.       

Нога заскользила. Размытая хлябь повела.          
Я начал катиться. Пытался за куст ухватиться,     
Но куст отодвинулся. Странная белая птица         
Взлетела с него. Я увидел склонённые лица.        
Что это? – подумать успел, - неужели больница?    
И серая мгла меня медленно заволокла.             

Теряясь во мгле, я сумел догадаться: наркоз!       
Меня оперируют! – где-то в мозгу пролетело.       
Всё ясно. Как здорово: мне ампутируют тело,        
Чтоб зажили раны души, чтоб она не болела,        
Чтоб мог я начать свою жизнь и работу всерьёз.     

Во тьме зазвучали вверху надо мной голоса.               
"Не выдержит сердце, – мужской произнёс, – он безволен". 
А женский ответил: "Больной не виновен, он – болен.      
Всё дело здесь в голени. Вы поглядите на голень!"        
Мужской – недовольно: "Мы бьёмся четыре часа".           

Потом я очнулся. Приятно мерцал потолок.           
Настырный звонок вдалеке заливался упрямо.         
Ночной белизной отливала оконная рама.             
Я тихо вздохнул, успокоившись сразу. А мама        
Спросила меня осторожно: "Не больно, сынок?"        
  
"Не больно! – я выдохнул. – Как ты попала ко мне?" 
"Спи, сын, не шуми, ты нуждаешься в полном покое". 
Она прикоснулась к щеке моей лёгкой рукою,          
И тут я почувствовал полное счастье. Такое,        
Какое возможно и мыслимо только во сне.            
  




        ***

Моцарт. Венские концерты.               
Утро. Бабочки. Ростки.
Бунт растений. Крах концепций.
Усмирение тоски.

Ожиданье. Предваренье.
Звон копыт по мостовой.
Нарастанье – с повтореньем –
Душной ноты грозовой.                   

Душно! Душно! Снова – лето.             
Истрепались плоть и дух.
И летит, летит с рассвета
Тополиный белый пух –

В окна! В окна! В дверь балкона!
Белой вьюгой – дотемна.
И как сны слепорожденных,
Наша участь неясна.

Моцарт. Венские концерты.
Конопля. Чабрец. Полынь.
Торный путь ведет от центра
В пыль распаханных пустынь.

Больно! Больно! Пить охота.
Я не против и не за.
Тополиная пехота
Приземляется в глаза.

Сохнет горло. Разум тает.
Пух летает. День идет.
Человек не понимает,
Как он коротко живет.

Как он сам смешон и краток –
Словно сбивчивая речь,
Что должна миропорядок
От коррозии сберечь.

Моцарт. Венские концерты.
Холод. Ветер. Град с дождем.
Жизнь приносит нам проценты,
Там, где мы их и не ждем.  

Мысль беспомощна по сути,
И в трясине топких дней
Изнывает и буксует
Страсть, заложенная в ней.

И поэтому отчасти
Мир безжалостен и сух,
И хоронит наши страсти
Снег, кружащийся, как пух.

И летят, кружатся звуки,
Сообща узор плетут.
Поздно! Поздно! Наши внуки
Наших писем не поймут.





МОЦАРТ. СИМФОНИЯ № 40 

Эквивалентов нет у музыки бесстрашной. 
Я долго не писал. Глухая немота 
Мне карою была. И вовсе не проста   
Молчанья моего пустая сердцевина.  
Все обусловлено. Давай считать до ста. 
Давай молчать до ста. Давай вздыхать – как глина 
Осенняя. Давай пойдем в кино. 
Я долго не писал, но это все равно. 
Давай заварим чай. Поговорим про сына 
И ляжем спать пораньше. Дождь идет. 

Эквивалентов нет у музыки бесстрашной.
Я долго не писал. Вдруг сделалась темна 
Простая суть вещей. И стало вообще 
Невыносимо жить. Пугается порою 
И опытный пловец, представив путь до дна 
Сквозь толщу черную. Взгляни, как у окна 
Танцуют ветви, выпрямляясь снова,
И дерево с упорством часового 
Не сходит с места. Листьями, корою, 
Спрессованной материей ствола – 
Оно живет. Завидны мне, не скрою, 
Его безделье и его дела. 
О нет, я не ропщу. Хотя судьба сурова,
Но – справедлива. Видимо, она 
Затем к нам так строга, что музыка должна 
Рождаться из волны и, как вода – сквозь сито,
Просеиваться. В звуках – Афродита, 
Но не Афина! Вот, опять, увы,
Идет в атаку ветер. Подтянув 
Свои резервы, мчится, опьяняясь,
На дерево. И я переверну 
Свой черный диск, и все пойдет с начала – 
_Пловец, чей разум бездна испугала,
Под ним простершаяся, жертвой дну 
Окажется. Случайных элементов 
Нет в музыке. Давай считать до ста.
Давай пойдем в кино. Какая пустота! 
Жизнь – музыка, и мы живем с листа. 
Живем как звуки. Без эквивалентов. 
Давай пойдем в кино. Дождь кончился, а ветер 
Не утихает. Дерево живет. 

Эквивалентов нет у музыки бесстрашной. 
Я долго не писал. Ах, как она спешит, 
Симфония. Стрела вонзится в щит, 
Конь упадет, боярышник увянет, 
А жизнь не остановится, не станет 
Покладистей. Смятение души 
Мешает действовать. И я теряю годы. 
А прежнего всевластия свободы – 
Ни в замысле, ни в форме. Нечиста 
Суть музыки. И суть любви. И, вроде, 
Нечисто все в природе... В том же роде 
Продолжить ли? Давай считать до ста...     
Пусть снова чернота рождает звуки... 
Все обусловлено... 
Однако, неспроста 
Не утихает ветер, и, как руки, 
Танцуют ветви на ветру, и жив, 
Как дерево упорный, лейтмотив,
Просящий у кого-то на поруки      
И дерево, и ветер. Как он ловко 
Находит аргументы – в дураках 
Оставит он любого. И концовка 
Не у меня, а у него в руках. 






ОПЫТ ПРОТОКОЛИРОВАНИЯ

        Спокойней! Нервы! Выйди прохладись. Ляг спать. Одумайся. Не отпускай поводья. Ты нервничаешь, значит ты неправ. Вообрази богиню плодородья совсем нагой, заснувшей среди трав. Вообрази, что травы поднялись, что ты на это смотришь сверху вниз, что замечаешь, падая свободно, как пышные пропорции её становятся обыденней и проще, а травы, кстати, превратились в рощи, генетику и логику поправ. Хлеб наслажденья пресен без приправ: не следует из нашего "сегодня" чужое "завтра". Да, твой стиль коряв, но искренность искупит этот минус. Ты спал всю ночь, но в этом сне ты вырос. Ты вырос, мальчик. Ты её уже почти не любишь. Страсть лишилась блеска. Ты прав, не поворачивая резко, но если слишком доверять волне... Лишь с жизнью это кончится вполне – я не забуду о тебе, Франческа, фантазия и выдумка моя, насущный хлеб и роскошь бытия! Твоей богини худенькое тельце, её глаза рассеянные... В них я видел жизнь и робкую надежду на радость, я в них видел... Не спеши! Ты знал блаженство тела и души ещё вчера, зачем сегодня с нею прощаешься? Ты хоть немного вник в суть слов своих? Отбрось их. Не сумею. Не стоит становиться на пути того, что в нас идёт, идёт помимо... Мне надоела эта пантомима. Позволь спросить: чего же хочешь ты? Я ей хотел бы подарить цветы, сводить в кино и к ней явиться новым – без прошлого, без рыжей бороды. Хотел бы с нею завтракать, обедать, болтать с ней вечерами без затей. Хотел бы от неё иметь детей. Всегда любить её одну. Не ведать иного места в мире – лишь Сады... В твоих словах – дыхание беды, ничто не сблизит более объятий, не верь в свой опыт, он тактично врёт. И ты уже решился на попятный, и ты уже всё знаешь наперёд.
         Но – продолжай. Всё холоднее ночи? Дом промерзает? На полу – зола? Из труб канцерогенная смола на подоконник капает? Ты знаешь, как женщина свободна и смела, когда душа давно перебродила? Как женщина становится робка, как может быть рука её легка, когда она суха, крепка, тонка? Ты знаешь сам, что в ней – такая сила, которая... Постой, постой. А лжи ни в чём не будет? Будет, как ни горько об этом думать, ибо страсть – иголка, сшивающая вместе лоскутки, различные по цвету и фактуре, и рвущимися нитками тоски при самой неуместной фурнитуре, она... Довольно! У тебя ещё есть шанс бежать, вскочить в ночной трамвай, вздохнуть спокойно... Нет, не прерывай, пожалуйста, меня на полуслове. До горького и трудного конца я буду с нею. Лучшим из условий я худшие из действий предпочту. Не обрывают драму на лету: пусть разрешится – смехом или ядом. Они неразлучимы, ходят рядом – Пьеро и Гамлет. Суть у них одна. Они – как братья сводные. До дна я буду пить предложенную чашу. Ты разобьёшь ей сердце. Разобью. Ты жизнь её истреплешь. А свою? Ты сократишь ей годы. Но – украшу. Одумайся, безумец, всё равно – ненадолго. Уже ты видишь дно у чаши этой. Не глотни осадка. Не допусти в поступках беспорядка. Пусть чувства суетятся и спешат, будь мудрым, следуй доброму началу. Веди свой чёлн к надёжному причалу, минуя рифы злобы и невзгод. Не резонёрствуй. Високосный год тебе испортил нервы. Ты не первый из тех, кто заблуждается. Да, страсть грешно хулить, но возводить в заслугу – тем более не следует. К испугу прислушивайся: он тебя хранит. Будь осмотрителен. Меня и так тошнит от собственной повадки осторожной, от этой осмотрительности ложной. Я рад бы ошибиться – но хоть раз сыграть ва-банк, нарваться на отказ, разбить всё к чёрту, грохнуть, как тарелку – со злости об пол. Грех, а не безделку, безумство, а не буйство совершить. Ты жить хотел бы с ней? Копаешь мелко: с ней умерегь хотел бы, а не жить. Жизнь коротка, и нам её не хватит. А ветер дунет – облетит пыльца?
         Но у беседы этой нет конца. Она, как жизнь, всё тратит, тратит, тратит сама себя...






Translated by Natasha Gotskaya © 2010 - 2011 


    
                                ***

The leaves are already gone, but there are red sorb apples.
The memory grows weaker, but suddenly lights what’s hidden.
A passion arises rarer – more precious what seldom happens -
It’s the special fortune, it’s the special riddle.

When a morning is freezing, the body objects, annoyed, 
But if you straighten your shoulders – what the heck – you are bold and clear.
The point is not that it’s late but that it is not the point,
The point is not that one fears, but that one is beyond the fear.






                                ***

At last, I am home. I am soothing the ache of my feet
In worn out slippers. Each thing here is so long-known! -
The tin pot, the white crooked ceiling, the narrow love-seat.
At last, I am home.

At last, you are home. I have switched the old table-lamp on.
Let’s, maybe, have tea? With some rum - we are chilled to the bone.
See? Here is the bottle. But why are you silent, my hon?
At last, you are home.

The windows are broken? - True. I've just noticed it, though.
The walls are too shaky? I’ll check. – Straw and dust, no stone.
You don’t see a roof? Yes, I know - you’re deep under snow.
At last, we are home.

 

 
                            ***

The loss of your homeland – it’s like when you die
And peacefully walk in the heavenly gardens,
Already withdrawn from your fears and burdens,
From anguish and pride, you just look at the sky, 

At whiteness of clouds in blueness of space, 
At lush vegetation, at rainbow meadows, -
They stress the idea, that all earthly riddles
Are almost irrelevant there. Displaced

From homeland will be not just physical self -
Deserting its fate for ethereal travel,
Your soul will be given the bucket, forever'll
Be trapped by its idleness, laid on a shelf.

A thorn in the flesh, soul's idleness stings. 
Oh, yes, it is nice on the far side from troubles,
Sea-foam wiping out all tracks - just white bubbles,
It’s easy to breath there. - Here, it seems, 

Insanity, ignorance, anger, the lack
Of plain common sense have been reigning for years;
We lived on the verge between farce and despair,
With hopelessness, ugliness, meanness to bear, 
But here, in the middle of damned nowhere, -
Yes, here is my life, and I can't take it back.







                            ***       
                                                                         А. К. 

In Russia, the metre of genuine poetry’s painfully slow,
As our plain.
As if you are riding and riding, and clouds are low,
And all is the same.

The road is endless, the autumn is gloomy and heavy and raw.
The slowness of torture.
The horses, already exhausted, obediently draw
The lumbering coaches.

We learn and we learn and we learn till we die to submit to this pace,
Resign to this languish.
Oh, how much emptiness there’s in my motherland’s snowy space,
Oh, how much anguish.

It can be unbearably hot, it can cruelly hopelessly freeze,
Indifferent and still.  
In Russia, the metre of genuine poetry’s slow. It is 
Beyond human will.
 
 
 
 
 
 
 
 
             ***
 
The sweetness of elusive love,
Unnecessary and unvowed.
It can't be stirred, it can't be shoved -
It's just as it has come about.
 
Irreparably far, someplace
Between sunset and pure fancy -    
A tear? A hand? A flitting face?
A might-have-been? A past in transit?
 
One can't return and cannot flee,
Can't clear it up and cannot curse it.
What shouldn't be that wouldn't be.
But pause a little! - show me mercy...

 




                ***

I woke up in tears. The middle of the night.
My soul, what has happened to you in dream gardens?
You've probably been in a terrible plight,
Deserving the ax, being granted a pardon -

I do not remember. The moon through the drape
Is slowly swaying among waving boughs,
As if an old rabbi with Torah. Its shape
Is strangely important, containing, somehow,

The hint of solution, the symbol, the scheme, 
Or, maybe, the crucial message and warning, 
The missing - evading me - clue to my dream.
The clock says a quarter past one in the morning.

My mind can't calm down, it's trying to find 
A name to the dream - since by choosing a label,
It seems, I would finally leave it behind,
Forget. Like a buried-in-mystery fable, 

I'm buried in words, but each one is unfit.  
I switch on the lamp, it illumines the ceiling,
Repeating the form of its shade, and it splits 
The room into darkness and light, and the feeling

Of urgency dims like the moon outside.
"It's quiet", I think, "it is over, this bout.
I'm ready to yield - there is no one to fight,
And life goes on. Everything will work out."
 






        THE BALLAD-DREAM

Late autumn. It drizzles. It's bleak outside and within
My soul. Every drop on my coat is as dull as another.
The life's like a cigarette light of a casual passer.
Let everything go its way, since I just cannot answer 
For anything now - for anything. I am done in. 

And why did I happen to come to this universe? What
Stray memories, untoward dreams blew me in to this town?
I'll sort it all through, yes, for sure, I'll figure it out,
But now I need just a cup of hot tea - and around
Is desert - the day and the time are, as usual, odd.

All bars and cafes, and all grocery stores, and all stands
Are sleeping, enclosed in glass and in cold metal glare;  
The only soul is a crooked old man in the square
In front of a desolate station; he seems unaware
Of rain as he slowly counts small coins in his hand.
                                                 
And then - then I see her. I know, that's her. And it seems,
The grass at her feet is bright-green, as if summer has risen, 
Although she's dressed in accord with this cold rainy season.
I rush to her headlong before I can think of a reason,
As only happens in dark and unconscious dreams.

I run - and I see a ravine, long and deep, like a trap.
The slopes are loamy and wet - so easy to slide in,
And over the gap is a valley, sunlit and inviting...
"But still I must go ahead for my son and my writings",
I think, and I make it: the fatal, disastrous step.

I slip. Muddy soil's creeping down, I slide downhill.
I try to catch hold of a bush - it recoils and displaces
Itself, and a queer white bird takes the air and races.
I see from below white gowns and serious faces
And think: "It's a hospital." Everything slowly fills

With brownish haze, and my weakening mind, in a flash, 
Perceives: "Anesthesia. I am in a surgery. Sure,
My body is being amputated in order to cure 
The wounded soul. It is nice. I agree. I'll endure.
At last, I'll be living and working in earnest, afresh." 

I hear two voices above me - one male, one female.
"Faint heart.", says the man, "And weak-willed. It impedes circulation."
The woman: "It isn't his fault, he's sick, he's a patient.
Just look at his shin. It's the reason of all malformation."
The man - somewhat surly - "We're struggling to no avail."

And when I come to it is night. Whitish ceiling is blurred
And soothingly shimmers. From over the door I can hear
A faraway buzzer. My mind is surprisingly clear.
All worries are gone, and I sigh with relief. "Oh my dear,"
Says softly my mom,"Tell me, how are you? Does it hurt?" 
  
"It doesn't... But how'd you get here?...what does it mean?..."
"Don't worry, be quiet, my son, you need rest for your healing."
She cautiously tucks up the blanket, as though it's chilly, 
And, lightly, she touches my cheek with her hand. I am feeling
The fullness of happiness possible but in a dream.
  





        ***

Mozart. The Viennese Concertos.
Sprouts. Buds. Rebellious leaves.
Downfall of all conceptions.
Reconciling with the grief.

Lingering anticipation.
Hoofs on narrow cobbled streets.
Gradual amplification
Of the threatening downbeats.

It is stifling! Suffocating!
Soul and flesh are spent - enough!
Summer comes with unabating
Omnipresent poplar fluff -

Through the doors! the vents! It's here!
Fuzzy blizzard dries the mind.
Resolution is unclear
As dream visions of the blind.

Mozart. The Viennese Concertos.
Wormwood. Thyme. A slow lane
Leads us from a bustling center
To the dust of desert plain.

I am parched. It's hurting! Hurting!
All the same, I'm off the course.
Eyes are filled with disconcerting
Whitish poplar landing force.

Dryness. Thirst. The mind is woolly.
Passing days. Could you believe -
No one's realizing fully
That the life is so brief,

That his own self is fleeting
And ridiculous, as words
That are meant to save from splitting
And collapse entire world.

Mozart. The Viennese Concertos.
Foul weather. Rains and cold.
Life deprives and strikes and chastens,
Then bestows sudden gold. 

Mind is helpless in its essence.
In the quicksand of the days
All the passion it possesses
Idly strains and pines away.

That is why the world is hardened
And, unmerciful and tough,
Winter buries our ardor
Under whirling snow-fluff.

Flying snowflakes and sounds
Weave the web of secret codes.
Late! Too late! Our grandsons
Won't decipher those notes.





MOZART. SYMPHONY # 40. 

No equivalents to fearlessness of music.
I couldn't write at all. As sentence for a crime 
I bore my hopeless muteness. The emptiness of mine 
Is not that simple, though, as it is turning out. 
Let's count to a hundred. The world is intertwined.
Let's pause up to a hundred. Let's sigh as heavy ground.
Let's go to the movies. Let's breathe in autumn rain.
I couldn't write at all, but this is all the same.
Let's make some tea, and sit, and chat, and talk about
The son, and have an early night. It rains.

No equivalents to fearlessness of music.
I couldn't write at all. The essence of the things,
Familiar and plain, was suddenly obscured.
I couldn't bear to live. Sometimes, a waterman
Imagines the abyss beneath, and can't endure
A common sail. Look outside. For sure,
This tree ran wild, its branches dancing in the dark,
But won't it leave, a faithful guard, its action station.
With all its woody substance - leaves, and bark,
And trunk - it lives. To tell the truth, I envy 
Its vehemence and its determination.
I'm not lamenting fate - it's harsh but grand,
It's firm but fair. Don't you think it can be
That all the hardships, miseries and storms
Are just the cause for music to be born
From waves. Yes, in the sounds - Aphrodite,
And not Athene. But the unyielding fighter - 
The wind - braced up itself, and, raging, blind,
Attacks the tree again. I turn the record.
Another side, and everything repeats:
The man, whose mind is weakened with the notion 
Of dark and depth, falls victim to the ocean. 
In music, there is nothing incomplete
Or random. Let us count to a hundred, 
Let' go to the movies. Aching void.
In life, there's not a thing we can avoid.
The life is music, even when it blunders.
The life is music, and we live at sight.
With no equivalents. Let's go outside. 
The rain has stopped, the wind does not subside,  
It blows high. The tree - it lives.

No equivalents to fearlessness of music.
I didn't write for long. My God, it presses on,
The symphony. A proud steed would stumble,
A rose would wither, would a kingdom crumble,
But life - it wouldn't ever stop, it won't  
Appease. The inner tumult interferes
With taking actions. I am loosing years.
Omnipotence of freedom disappears
From form and matter. Music goes on.  
It wouldn't stop. It always asks for more.   
All music is impure in its core.  
The same with love. Why carry on? Let's count
A hundred times, let's pause a hundred times. 
Let us be silent. Let again the sounds
Be born from void...
All is entwined as rhymes...
The dancing branches are like hands, they live,
As stubborn as persistent leitmotif,
Which argues tirelessly, bailing out 
The tree and wind, and, archly, in the end 
It makes a fool of everyone around,  
It flouts reckonings and plots and plans,
And there's nothing I can do about
The outcome - it's placed into its hands.




                        AN ATTEMPT AT JOURNALING 

Come on! It's all your nerves. Calm down, bud. Just go take a walk. Do not be silly. You're nervous - so, perhaps, you’re not right. Imagine, say, earth-goddess in a valley, nude on the grass, asleep in broad day-light. You see her from above. The grass is tall.  Imagine that you are in a free fall, you're seeing her voluptuous godly forms becoming plainer, as if pruned away, you're seeing that the meadow grass transforms into the groves, defying sense and reason. The bread of pleasure's tasteless if not seasoned. Why do you think that our "today" entails someone's "tomorrow"? Yes, your style is somewhat awkward - earnestness and candor, perhaps, will make amends for this defect. You've grown, boy, you've grown while you slept. Your love is almost gone.  It's lacking splendor. You're right, avoiding sharp and drastic turns, but do not trust a wave too much, be clever... Oh, nothing but a death can overturn and stop it all! – I won't forget you ever, Francesca, my caprice, my dream and prize, my daily bread and luxury of life! The tiny body of my goddess, and her eyes, a little absent... In these eyes I saw the hope for joy, the hope for being alive... But pause a little, why'd you rush at all? You knew the blissfulness of flesh and soul just yesterday, so why say farewell to her today? D'you see what you are doing? But how can I stop it if it's brewing inside, beyond all reasoning... Oh, my! I'm sick and tired of this pantomime. Let's ask, what do you want, exactly? Well, I'd like to come to her anew and cleared, rid of my past and rid of my red beard, to bring her flowers, to take her for a date, to chat at home with her, to share meals, I'd like to have a child with her, to feel my love for her alone, in the world I’d like to know nothing less, at any rate, than Heaven's pastures... There's trouble in your words, the breath of an approaching disaster. There's no intimacy beyond embrace. Your life experience is a tactful lie. Retreat is chosen, it is taking place, you see the outcome, it's close by.

But - let's go on. Nights are becoming cold? Black cinder’s on the floor? The room is chilled? Carcinogenic tar has soiled the sill? D'you know how a woman can be bold and fearless, and free, when wine of soul has ripened? How a woman can be shy, her hand being slender, gentle, soft and strong? You know, she possesses such a courage, that... Pause a little. Won't there be a lie? Or, maybe, just a bit of falseness? Sure, there will be – though it's a bitter thought – a passion is a needle of a sort, which sews together pieces, patches, shreds of different colors and improper shapes with made of loneliness ripping threads… But wait! You have a chance – it’s not too late – there are night trams, you can jump in, you'll go... Don't interrupt me! It is not my role to desert: to the bitter end I’ll stay, I’ll stay with her, and I decisively prefer the worst of actions to the best of terms. We cannot stop a drama in full play, it must resolve itself in either laugh - or death. Piero and Hamlet are two halves of unity, inseparable brothers. This is my cup, I do not want another. I'll drink my cup of sorrow to the dregs. You’ll burden her, you'll fray her nerves. I might, then. You'll break her heart. And what about mine? Her years will be shortened. Yes, but - brightened! Come to your senses, lunatic! You know – it's not for long. Just bring your acts in line with reason. Don't you taste the lees of wine. While your emotions rush and overflow, let only the wisdom be your guide. You see the bottom. Shun the reefs of spite and navigate your skiff to a safe harbor. It’s turgid. This leap year wrecks your nerves. You're definitely not the first, and hardly you are the last confused by passion's haze. One shouldn't blame it, but less so - praise. Be careful, and listen to your fear, it keeps you safe. I am dead sick, my dear! My own cautious manners make me sick. To slip, to make a trip, but, maybe, once to risk it all, to go the vole, to seize a chance and make it big - or dash the life and break, as thrown in a fit of anger plate, and to commit  a sin, a crime – no less, to act in frenzy - not as in a show. D'you want to live with her? You aim too low: with her I want not life but life and death. Life is too short, for us it's insufficient. A gust of wind - and blooms are on the ground.

            But this discussion cannot reach completion. It spends itself and spends itself in rounds, as life...

 

Comments