Dmitri Bykov

 



                               СОДЕРЖАНИЕ

Жил не свою...
Четырнадцатая баллада Пэон четвертый Адам вернулся в рай...





                                        ***
                            
Жил не свою. Теперь кукую, все никак не разберу - как обменять ее? В какую написать контору.ру? Мол, признаю, такое горе, сам виновен, не вопрос, был пьян при шапочном разборе, взял чужую и унес, и вот теперь, когда почти что каждый вздох подкладку рвет, - прошу вернуть мое пальтишко, а в обмен возьмите вот. Я не сдавал ее в кружало, не таскал ее в кабак. И не сказать, чтоб слишком жала, - проносил же кое-как до тридцати семи неполных, не прося особых прав, не совершив особо подлых и не слишком запятнав. Тут брак какой-то, там заплата, что хотите, крепдешин. Тут было малость длинновато, извините, я подшил. Но, в общем, есть еще резервы, как и всюду на Руси. Иные чудища стозевны скажут - сам теперь носи, но до того осточертело это море дурачья, получужое это тело и душа незнамо чья, и эти горькие напитки (как ни бился, не привык), и эти вечные попытки приспособить свой язык, свои наречия, глаголы и служебные слова - под эти проймы, эти полы, обшлага и рукава, но главное - под эти дырки, дешевый лоск, ремень тугой... И "Быков" вышито на бирке. Но я не Быков, я другой! Причем особенно обидно, что кому-то в стороне так оскорбительно обрыдла та, моя! Отдайте мне! Продрал небось, неосторожный, понаставил мне прорех, - а ведь она по мерке сложной, нестандартной, не для всех, хотя не тонкого кашмира и не заморского шитья... Она моя, моя квартира, в квартире женщина моя, мои слова, мои пейзажи, в кармане счет за свет и газ, и ведь она не лучше даже, она хуже в десять раз! И вот мечусь, перемежая стыд и страх, и слезы лью. Меня не так гнетет чужая, как то, что кто-то взял мою, мою блистающую, тающую, цветущую в своем кругу, а эту, за руки хватающую, я больше видеть не могу.

Но где моя - я сам не ведаю. Я сомневаюсь, что в конце она венчается победою и появляется в венце. В ней много скуки, безучастности, что вы хотите, та же Русь - но есть пленительные частности, как перечислю - разревусь. Я ненавижу эти перечни - квартира, женщина, пейзаж, - за них хватаюсь, как за поручни в метро хватается алкаш; ну, скажем, море. Ну, какая-то влюбленность, злая, как ожог. Какой-то тайный, как Аль-Каеда, но мирный дружеский кружок. А впрочем, что я вам рассказываю, как лох, посеявший пальто, - про вещь настолько одноразовую, что непохожа ни на что? Похожих, может быть, немерено, как листьев, как песка в горсти. Свою узнал бы я немедленно. Куда чужую отнести?

Теперь шатаюсь в одиночку, шепча у бездны на краю, что все вовлечены в цепочку, и каждый прожил не свою. Сойтись бы после той пирушки, где все нам было трын-трава, - и разобрать свои игрушки, надежды, выходки, права! Мою унес сосед по дому, свою он одолжил жене, она свою дала другому, - и чья теперь досталась мне? Когда сдадим их все обатно, сойдясь неведомо куда, - тогда нам станет все понятно, да фиг ли толку, господа.

 

 

 

 
 
 
 
 



                ***
 

Теплый вечер холодного дня.

Ветер, оттепель, пенье сирены.

Не дразни меня, хватит с меня,

Мы видали твои перемены!

Не смущай меня, оттепель. Не

Обольщай поворотами к лету.

Я родился в холодной стране.

Честь мала, но не трогай хоть эту.

 

Только трус не любил никогда

Этой пасмурной, брезжущей хмури,

Голых веток и голого льда,

Голой правды о собственной шкуре.

Я сбегу в этот холод. Зане

От соблазнов, грозящих устоям,

Мы укроемся в русской зиме:

Здесь мы стоим того, чего стоим.

 

Вот пространство, где всякий живой,

Словно в пику пустому простору,

Обрастает тройной кожурой,

Обращается в малую спору.

Ненавижу осеннюю дрожь

На границе надежды и стужи:

Не буди меня больше. Не трожь.

Сделай так, чтобы не было хуже.

 

Там, где вечный январь на дворе,

Лед по улицам, шапки по крышам,

Там мы выживем, в тесной норе,

И тепла себе сами надышим.

Как берлогу, поземку, пургу

Не любить нашей северной музе?

Дети будут играть на снегу,

Ибо детство со смертью в союзе.

 

Здравствуй, Родина! В дали твоей

Лучше сгинуть как можно бесследней.

Приюти меня здесь. Обогрей

Стужей гибельной, правдой последней.

Ненавистник когдатошний твой,

Сын отверженный, враг благодарный, –

Только этому верю: родной

Тьме египетской, ночи полярной.

 

 

 

 

 

 

 

                 ***


Зима приходит вздохом струнных:

“Всему конец”.

Она приводит белорунных

Своих овец,

Своих коней, что ждут ударов

Как наивысшей похвалы,

Своих волков, своих удавов,

И все они белы, белы.


Есть в осени позднеконечной,

В ее кострах,

Какой-то гибельный, предвечный,

Сосущий страх:

Когда душа от неуюта,

От воя бездны за стеной

Дрожит, как утлая каюта

Иль теремок берестяной.


Все мнется, сыплется, и мнится,

Что нам пора,

Что опадут не только листья,

Но и кора,

Дома подломятся в коленях

И лягут грудой кирпичей — 

Земля в осколках и поленьях

Предстанет грубой и ничьей.


Но есть и та еще услада

На рубеже,

Что ждать зимы теперь не надо:

Она уже.

Как сладко мне и ей — обоим — 

Вливаться в эту колею:

Есть изныванье перед боем

И облегчение в бою.


Свершилось. Все, что обещало

Прийти, — пришло.

В конце скрывается начало.

Теперь смешно

Дрожать, как мокрая рубаха,

Глядеть с надеждою во тьму

И нищим подавать из страха — 

Не стать бы нищим самому.


Зиме смятенье не пристало.

Ее стезя

Структуры требует, кристалла.

Скулить нельзя,

Но подберемся. Без истерик,

Тверды, как мерзлая земля,

Надвинем шапку, выйдем в скверик:

Какая прелесть! Все с нуля.


Как все бело, как незнакомо!

И снегири!

Ты говоришь, что это кома?

Не говори.

Здесь тоже жизнь, хоть нам и странен

Застывший, колкий мир зимы,

Как торжествующий крестьянин.

Пусть торжествует. Он — не мы.


Мы никогда не торжествуем,

Но нам мила

Зима. Коснемся поцелуем

Ее чела,

Припрячем нож за голенищем,

Тетрадь забросим под кровать,

Накупим дров и будем нищим

Из милосердья подавать.










ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ БАЛЛАДА


Я знал, что меня приведут

На тот окончательный суд,    

Где все зарыдают, и всё оправдают,  

И все с полувзгляда поймут.    

И как же, позвольте спросить,    

Он сможет меня не простить,    

Чего ему боле в холодной юдоли,     

Где лук-то непросто растить?        

Ведь должен же кто-то, хоть Бог,    

Отбросив возвышенный слог,    

Тепло и отрадно сказать мне: «Да ладно, 

Ты просто иначе не мог!» —          

И, к уху склонясь моему,            

Промолвить: «Уж я-то пойму!».       

Вот так мне казалось; и как оказалось —   

Казалось не мне одному.             


…Теперь на процессе своем           

Стоим почему-то втроем:             

Направо ворота, налево гаррота,     

А сзади лежит водоем.               


И праведник молвил: «Господь,       

Я долго смирял свою плоть,          

Мой ум упирался, но ты постарался —  

И смог я его побороть.               

Я роздал именье и дом,                         

Построенный тяжким трудом, —         

Не чувствуя срама, я гордо и прямо   

Стою перед Вышним судом».            


Он смотрит куда-то туда,             

Где движется туч череда,             

И с полупоклоном рассеянным тоном    

Ему отвечает: «Да-да».    


И рядом стоящий чувак               

Сказал приблизительно так:           

«Ты глуп, примитивен, ты был мне противен, 

Я был твой сознательный враг.        

Не просто озлобленный гном,          

Которому в радость погром, —          

О, я был поэтом, о, я был эстетом,   

О, я был ужасным говном!             

Я ждал, что для всех моих дел        

Положишь ты некий предел, —          

Но, словно радея о благе злодея,     

Ты, кажется, недоглядел.             

Я гордо стою у черты                 

На фоне людской мелкоты:             

Доволен и славен, я был тебе равен — 

А может, и выше, чем ты!».           


Он смотрит туда, в вышину,           

Слегка поправляет луну               

Левее Сатурна — и как-то дежурно     

«Ну-ну, — отвечает, — ну-ну».        


Меж тем все темней синева            

Все легче моя голова.                

Пришла моя очередь себя опорочивать, 

А я забываю слова.                   

Среди мирового вранья     

Лишь им и доверился я,               

Но вижу теперь я, что все это перья, 

Клочки, лоскутки, чешуя.             

Теперь из моей головы                

Они вылетают, мертвы,                

Мой спич и не начат, а что-либо значит 

Одно только слово «увы».              


Всю жизнь не умея решить,            

Подвижничать или грешить, —          

Я выбрал в итоге томиться о Боге,    

А также немножечко шить;             

И вот я кроил, вышивал,              

Не праздновал, а выживал,            

Смотрел свысока на фанатов стакана,  

На выскочек и вышибал —              

И что у меня позади?                 

Да Господи не приведи:               

Из двух миллионов моральных законов  

Я выполнил лишь «Не кради».          

За мной, о верховный ГУИН,           

Так много осталось руин,             

Как будто я киллер по прозвищу Триллер, 

Чьей пищею был кокаин.               

И все это ради того,                 

Что так безнадежно мертво —          

Всё выползни, слизни, осколки от жизни, 

Которой живет большинство;           

И хроникой этих потерь               

Я мнил оправдаться теперь?           

Прости меня, Боже, и дай мне по роже — 

Я этого стою, поверь.                


Он смотрит рассеянно вдаль,          

Я, кажется, вижу печаль              

В глазах его цвета усталого лета —   

Хорошая строчка, и жаль,             

Что некому мне, старику,             

Поведать такую строку;               

Он смотрит — и скоро взамен приговора 

«Ку-ку», произносит, «ку-ку».         


И мы остаемся втроем                 

В неведенье полном своем;            

Нам стыдно, слюнтяям, что мы отвлекаем, 

Подумать ему не даем,                

Но праведник дышит тяжкО             

И шепчет ему на ушко:                

«Ну ладно, понятно, хотя неприятно,  

Но Господи, дальше-то что?!».        


И он, подавляя смешок,               

Как если б морской гребешок          

Спросил его «Боже, а дальше-то что же?» — 

«Да что? — говорит. — На горшок».    


И вот мы сидим на горшках,           

Навек друг у друга в дружках;        

Зима наступает, детсад утопает        

В гирляндах, игрушках, флажках.      

Мой ум заполняет не то,              

Что прожито и отжито,                

А девочка Маша, и манная каша,       

И что-то еще из Барто,              

Но я успеваю вместить,              

Что он и не мог не простить —       

И этого, справа, по имени Слава,    

Что всех собирался крестить,        

И этого тоже козла,                 

Эстета грошового зла,                 

Сидящего слева, по имени Сева,      

И третьего — кто он? Не зна…        

Он всех нас простит без затей,      

Но так, как прощают детей,          

Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди) 

Пустого ореха пустей.                


Но краем сознанья держась            

За некую тайную связь,               

Без коей я точно подох бы досрочно   

И был совершенная мразь, —           

Уставясь в окно, в полумрак,         

Где бегает радостно так              

Толпа молодежи, — я думаю: «Боже!    

А надо-то было-то как?»              


Он смотрит рассеянно вбок,           

И взор его так же глубок,            

Как тьма океана; но грустно и странно, 

Как будто он вовсе не Бог,           

Он мне отвечает: «Вот так,           

Вот так вот», — и делает знак,       

Но этого знака среди полумрака       

Уже мне не видно никак.              

Он что-то еще говорит,                

И каждое слово горит,                

Как уголь заката; шумит, как регата, 

Когда над волною парит,             

И плещет, как ветка в грозу,        

И пахнет, как стог на возу —        

Вот так: бобэоби… но нет, вивиэре…  

Потом моонзу, моонзу!               






ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"



                ***

След овальный и точкой - каблук.
Так сказать, восклицательный знак.
Соблазнительна тема разлук
С переходом в табак и кабак.

Но не тронет меня этот снег,
Этот снег и следы твоих ног.
Не родился еще человек,
Без которого я бы не смог.

 



            ***

Всё нам кажется, что мы
Недостаточно любимы.
Наши бедные умы
В этом непоколебимы.
И ни музыка, ни стих
Этой грусти не избудет,
Ибо больше нас самих
Нас никто любить не будет.




                ***

Все сказано. И даже древний Рим
С пресыщенностью вынужден мириться.
Все было. Только ты неповторим
И потому — не бойся повториться.

Жизнь тратили в волшбе и ворожбе,
Срывались в бездны, в дебри залезали…
Пиши, приятель, только о себе:
Все остальное до тебя сказали.



                ***

Мне снилось, что ты вернулась, и я простил.
Красивое одиночество мне постыло.
Мы выпили чаю, а следом легли в постель,
И я прошептал, задыхаясь, уже в постели:

"А этот-то как же? Этот?" - Во сне, и то
Я помнил о нем, как вину не забыть давилен.
"Ах, этот, который? - смеясь, отвечала ты.
Да ну их всех. Закаялась. Ты доволен?"

И долго, долго потом лежу на спине,
Застигнутый августовским поздним рассветом
И мыслью о том, что спишь не одна; во сне
Не видишь меня, а если видишь, то не
Напишешь вольным размером стихов об этом.




                ***


Ладно б гений, пускай хоть изгой,
Но с рожденья ни тот ни другой,
Обживаясь в своей подворотне,
Жил как тысячи, думал как сотни -

А не прячется шило в мешке!
И жуешь на своем пятачке
Черствый хлеб круговой обороны,
Черной участи белой вороны.

 



            ***

Новые рады заморским гостям,
Старые - только татарам.
Старые люди идут по костям,
Новые люди - по старым.

В стае соратников холодно мне,
В стаде противников - тесно.
Нету мне места на этой земле.
Это и есть моё место.




            ***

Что я делал? Орал на жену,
И за всей этой скукой и злобой,
Проклиная себя и страну
Ждал какой-нибудь жизни особой.

Не дождавшись, угрюмо подох,
Как оно и ведется веками.
Что поделать? Суди меня бог,
Разводя безнадежно руками.




 


                ***

От себя постепенно отвык,
От каких-то привычек, словечек...
Забываю, как отчий язык
Забывает с годами разведчик.

Машинально держусь на плаву.
Жаль тонуть - выгребаю исправно.
Без тебя же я как-то живу -
Без себя проживу и подавно.







                ***

Осторожно, мучнисто светает.
Неуверенный птичий галдёж.
Мне с тобой-то тебя не хватает -
Что же будет когда ты уйдёшь?

Вид в окошко: труба водостока,
Ветки, галки, бельё на ветру...
Мне и здесь-то уже одиноко -
Что же будет когда я умру?






                ***

Нам выпало сохнуть и чахнуть
На кислом российском снегу.
Мне кажется, скоро я трахнуть,
Как надо, тебя не смогу.


Я чахну, я сохну, я глохну,
Любые надежды пусты.
Мне кажется, скоро я сдохну,
А следом за мною и ты.




                ***

Божественна Россия поздней ночью,
Когда состав, кренящийся слегка,
Промахивает светопись сорочью
Широкошумного березняка.

Как впору ей железная дорога -
Изгибчатый, коленчатый костяк!
Как все ништяк! Как не хватает Бога,
Чтоб стало все совсем уже ништяк!






 

 






  

                                                        ПЭОН ЧЕТВЁРТЫЙ

    О Боже мой, какой простор! Лиловый, синий, грозовой, - но чувство странного уюта: все свои. А воздух, воздух ледяной! Я пробиваю головой его разреженные, колкие слои. И - вниз, стремительней лавины, камнепада, высоту теряя, - в степь, в ее пахучую траву! Но, долетев до половины, развернувшись на лету, рванусь в подоблачье и снова поплыву.
    Не может быть: какой простор! Какой-то скифский, а верней - дочеловеческий. Восторженная дрожь: черносеребряная степь и море темное за ней, седыми гребнями мерцающее сплошь. Над ними - тучи, тучи, тучи, с чернотой, с голубизной в разрывах, солнцем обведенные края - и гроздья гроз, и в них - текучий, обтекаемый, сквозной, неузнаваемый, но несомненный я.
    Так вот я, стало быть, какой! Два перепончатых крыла, с отливом бронзовым, - смотри: они мои! Драконий хвост, четыре лапы, гибкость змея, глаз орла, непробиваемая гладкость чешуи! Я здесь один - и так под стать всей этой бурности, всему кипенью воздуха и туч лиловизне, и степи в черном серебре, и пене, высветлившей тьму, и пустоте, где в первый раз не тесно мне.
    Смотри, смотри! Какой зловещий, зыбкий, манкий, серый свет возник над гребнями! Летучая гряда, смотри, разверзлась и раздвинулась. Приказ или привет - еще не ведаю; мне, стало быть, туда. Я так и знал: все только начато. Я чувствовал, что взят не ради отдыха. Ведь нас наперечет. Туда, туда! Клубится тьма, дымится свет, и дивный хлад, кристальный душ по чешуе моей течет.
    Туда, на зов, на дымный луч! Лети, не спрашивай причин, без сожаления о первом из миров, - туда, в пространство зыбких форм, непостижимых величин, чудесных чудищ, грозных игрищ и пиров! Туда, где облачных жаровен тлеют угли, где в чаду сраженья горнего грохочет вечный гром, туда, где в битве, час неровен, я, глядишь, опять паду и вновь очнусь, уже на ярусе втором.
    Лечу, крича: "Я говорил, я говорил, я говорил! Не может быть, чтоб все и впрямь кончалось тут!". Как звать меня? Плезиозавр? Егудиил? Нафанаил? Левиафан? Гиперборей? Каталабют? Где я теперь? Изволь, скажу, таранить облако учась одним движением, как камень из пращи: пэон четвертый, третий ярус, пятый день, десятый час. Вот там ищи меня, но лучше не ищи.



 

 

            ***

Весна! Домучились и мы
До радостной поры.
Шлепки и прочие шумы
Вернулись во дворы,
И царь природы, обретя
Способность двигаться, хотя
И спотыкаясь, как дитя, —
Выходит из норы.
Мороз — угрюмый, как монах,
И злой, как крокодил, —
Ему готовил полный швах,
Но, знать, не уследил.
И вот он выполз, троглодит,
И с умилением глядит —
Из милосердья не добит,
Но мнит, что победил.
Ходячий символ, знак, тотем!
Связующая нить
Меж тем, что может быть, и тем,
Чего не может быть!
Заросший, брошенный женой,
Но выжил, выжил. Боже мой —
Какая дрянь любой живой,
Когда он хочет жить!
Весна! Ликующая грязь,
Роенье, пузыри…
Земная нечисть поднялась —
Их только позови:
Чуть отпустило, все опять
Готовы жрать, строгать, сновать
И заселять любую пядь
Подтаявшей земли.
Бродило бродит. Гниль гниет.
Ожившая вода,
Кусками скидывая лед,
Снует туда-сюда.
В бреду всеобщего родства
Кустам мерещится листва.
Зюйд-вест — дыханье божества —
Качает провода.
Горит закат. Квадрат окна
Блуждает по стене.
Усталый он и с ним она
Лежат на простыне.
Зловонный, дышащий, густой,
Кипящий похотью настой,
Живая, лживая, постой,
Дай насладиться мне
Не хлорной известью зимы,
Не борной кислотой,
Не заоконной, полной тьмы
Узорной мерзлотой,
Но жадным ростом дрожжевым,
Асфальтным блеском дождевым, 

Живого перед неживым
Позорной правотой.








           ОСЕНЬ

                    Пора закругляться. Подходит зима.
                                                                               Н.С.


Проснешься — и видишь, что праздника нет
И больше не будет. Начало седьмого,
В окрестных домах зажигается свет,
На ясенях клочья тумана седого,
Детей непроснувшихся тащат в детсад,
На улице грязно, в автобусе тесно,
На поручнях граждане гроздью висят —
Пускай продолжает, кому интересно.

Тоскливое что-то творилось во сне,
А что — не припомнить. Деревья, болота…
Сначала полями, потом по Москве
Все прятался где-то, бежал от кого-то,
Но тщетно. И как-то уже все равно.
Бредешь по окраине местности дачной,
Никто не окликнет… Проснешься — темно,
И ясно, что день впереди неудачный
И жизнь никакая. Как будто, пока
Ты спал, — остальным, словно в актовом зале,
На детской площадке, под сенью грибка
Велели собраться и все рассказали.
А ты и проспал. И ведь помнил сквозь сон,
Что надо проснуться, спуститься куда-то,
Но поздно. Сменился сезон и фасон.
Все прячут глаза и глядят виновато.
Куда ни заходишь — повсюду чужак:
У всех суета, перепалки, расходы,
Сменились пароли… Вот, думаю, так
И кончились шестидесятые годы.

Выходишь на улицу — там листопад,
Орудуют метлами бойкие тетки,
И тихая грусть возвращения в ад:
Здорово, ну как там твои сковородки?
Какие на осень котлы завезут?
Каким кочегаром порадуешь новым?
Ты знаешь, я как-то расслабился тут.
И правда, нельзя же быть вечно готовым.
Не власть поменяли, не танки ввели,
А попросту кто-то увидел с балкона
Кленовые листья на фоне земли:
Увидел и понял, что все непреклонно
И необратимо. Какой-то рычаг
Сместился, и твердь, что вчера голубела,
Провисла до крыши. Вот, думаю, так
Кончается время просвета, пробела,
Короткого отпуска, талой воды:
Запретный воздушный пузырь в монолите.
Все, кончились танцы, пора за труды.
Вы сами хотели, на нас не валите.
Ну что же, попробуем! В новой поре,
В промозглом пространстве всеобщей подмены,
В облепленном листьями мокром дворе,
В глубокой дыре, на краю Ойкумены,
Под окнами цвета лежалого льда,
Под небом оттенка дырявой рогожи,
Попробуем снова. Играй, что всегда:
Все тише, все глуше, все строже — все то же.








                ***


                                                Андрею Шемякину

Адам вернулся в рай. От праведных трудов.
На краткосрочный отдых.
Прогулки по садам, сбирание плодов,
Лечение на водах.
Он бродит меж дерев, припоминая сорт,
Перезабыв названья.
 Что хочешь надкуси: хоть яблоко апорт,
 Хоть яблоко познанья.
Он медленно отвык от тяпок и мотыг,
Он вспомнил прежний климат,
Он вспомнил все слова, каких земной язык
Не вспомнит и не примет.
Привык он на земле молиться о дождях,
О сборе урожая…
Глаза, как у коров, ладони, как наждак,
И кожа, как чужая.
Он долго жил не здесь, а там, где каждый звук
Пришпиливал, как мету,
К бокам своих коров, к делам своих же рук:
На слово — по предмету.
Но есть другая речь, которая парит,
Подобно паутине,
И ею, наконец, он с Богом говорит
Не только о скотине.
А ты, жена, поспи. Потом опять рожать
В обещанном мученье.
Беседы двух мужчин тебе не поддержать:
Темно ее значенье.
Покуда вы в раю, пусть спорят ни о чем,
Не сдерживая пыла,
И яблоки грызут… Тем более потом
Все будет, как и было.
Придется разбирать обширный чемодан,
Оставленный при входе,
Невыметенный дом готовить к холодам,
Молиться о погоде,
Вытягивая воз, надсаживая грудь,
Теряя счет заплатам…
Но знать, что где-то есть. Все там же. Где-нибудь.
Меж Тигром и Евфратом.






                                                    ***

— Чтобы было, как я люблю, — я тебе говорю, — надо еще пройти декабрю, а после январю. Я люблю, чтобы был закат цвета ранней хурмы, и снег оскольчат и ноздреват — то есть распад зимы: время, когда ее псы смирны, волки почти кротки, и растлевающий дух весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая пята растаптывала, грузна, золотую гниль октября и черную — ноября, недвусмысленно говоря, что все уже не игра. Даже мнилось, что поделом белая ярость зим: глотки, может быть, подерем, но сердцем не возразим. Ну и где триумфальный треск, льдистый хрустальный лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, как воск. Зло, пытавшее на излом, само себя перезлив, побеждается только злом, пытающим на разрыв, и уходящая правота вытеснится иной — одну провожает дрожь живота, другую чую спиной.

Я начал помнить себя как раз в паузе меж времен — время от нас отводило глаз, и этим я был пленен. Я люблю этот дряхлый смех, мокрого блеска резь. Умирающим не до тех, кто остается здесь. Время, шедшее на убой, вязкое, как цемент, было занято лишь собой, и я улучил момент. Жизнь, которую я застал, была кругом неправа — то ли улыбка, то ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, это отсутствие правоты я ни с чем не сравню.. Я наглотался отравы той из мутного хрусталя, я отравлен неправотой позднего февраля.

Но до этого — целый век темноты, мерзлоты. Если б мне любить этот снег, как его любишь ты — ты, ценящая стиль макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, словно к себе домой, девочка со звездой во лбу, узница правоты! Даже странно, как я люблю все, что не любишь ты. Но покуда твой звездный час у меня на часах, выколачивает матрас метелица в небесах, и в четыре почти черно, и вовсе черно к пяти, и много, много еще чего должно произойти.










            ***

Полно у дьявола утех,
Но яростней всего его прислуга
Науськивает друг на друга тех,
Кто невозможен друг без друга.

Хоть мир имел один исток,
Его бесстыдно разметали
На лево-право, Запад и Восток,
На вертикали и горизонтали.

Подруга Вертикаль людей живыми ест,
Сестра Горизонталь грозит иной расплатой.
Давно разъяли бы и крест,
Когда бы не удерживал Распятый.









                    ***

Ей жутко в одиночестве своем,   
Когда с неумолимостью стихии   
 В картинке разверзается объем.  

Оттуда веет холодом, распадом,       
Крушением надежд, чужой судьбой,
С её тоской, с её крысиным ядом,     
С её уменьем заражать собой.

И, как на фотографии объемной,
В пространстве, утешительно пустом, —    
Сместишься вбок, заглянешь в угол темный:  
Тень за кустом, убийца под мостом.              

Душе спокойней с плоскою картинкой,
Лишенной непостижной глубины,             
С расчисленно петляющей тропинкой     
Среди рябин, осин и бузины.                    

Душе спокойней с плоскостью пейзажной,
Где даль пуста, а потому чиста,                                  
Где деревянный мост, и воздух влажный,
И силуэт цветущего куста.



Translated by Natasha Gotskaya © 2010 - 2011 


                                   TABLE OF CONTENTS

I lived the wrong one... Fourth Paeon Autumn To turn it all my favorite way... Stereoscopy is frightful for the soul...





                                       ***
 
I lived the wrong one, not my own, taken from another guy, and here I am - don't even know what to do, where to apply, to which .gov I can petition for exchange, what plea to make? A little tipsy at transition, I grabbed the wrong one by mistake. It's all my fault, I do not blame you, but now I can hardly breathe – and I want mine, I ask, I claim it, I’m ready to renounce this old overcoat - it's someone else's! I wore it neatly, more or less, I didn't smirch it much in filthy pubs, and you can’t say I messed it up big time. I tried to fit it; not trendy clothes, but not a shame to wear, though frayed a little – what do you want from crepe de Chine? I hemmed it here, mended there, a hole is covered with a patch. I wore it thirty seven years. You say it is my perfect match? You say I'll wear it forever? But it is bursting at the seams, and all of you, however clever, you miss the point again, it seems. I'm sick and tired of this borrowed soul and body - can’t you see they're someone else's, they're half-foreign! I'm bored to death with the endless sea of fools. I tried but couldn't enjoy your bitter drinks, and other shit, I'm so tired and annoyed with the necessity to fit, adjust my tongue, adapt my nouns, adverbs and connective words to those flaps and sleeves, turned-down collars, cuffs, and even worse – to shabby fabric, forms unstable, awkward arm-holes, belts too tight... The name of "Bykov" 's on the label – I am not "Bykov", it's not right! And what is even more disgusting, what's the worst of all insults – someone somewhere is adjusting mine as a direct result. He also tries to fit my coat – he will tear it, or soil it, perhaps, he'll stretch it, wear it out, in a word, it will be spoiled! And this someone does also loathe the foreign thing - it's mine by right! – my bills in the pockets of my clothes, my house and my desktop light; there lives my woman, and my letters are filled with my – MY OWN! - words, and none of these is even better, in truth, it may be ten times worse! Not exquisite Parisian fashion, maybe, not the highest-rate, oh, God, it’s not for replication, it's for me! It's custom-made! That's why I worry, toss in fear, feel ashamed, lament and cry – I am afraid, I've lost my dear, clear, blooming, shining, MY...

 

Where has it gone? I do not know. And hardly in the very end, in triumph, will it come, aglow, and let me see and understand. No, it is cold and it is distant, and full of boredom - Russian style, but some details... I cannot list them, are heartbreaking, I will cry. These registers - oh, how I hate them: a home, a woman, a landscape, - but still they serve me as a handrail for a drunk on a stairway. Let's say, a sea, the end of a season, a sudden, bursting, burning love, a friendly circle (for some reason, secret)... All of the above explains just nothing - why do I, as if a klutz that lost his coat, keep trying... Things, that are alike, are countless as pebbles on roads, but mine I never would confuse with any other - it is mine, it's something so nonreusable, one-time, one-of-a-kind... 

 

And so I wander, sad and hopeless, on the edge of the abyss, and think: we're linked as a kind of necklace, maybe, each one lived not his. Oh, we had fun at that first revel, we didn't care - not at all. Why didn't we want to pause, unravel the tangle of toys, and dreams, and faults? A jolly mess! Mine could've been lent to Joe next door - a decent guy, his - to his wife, hers - to a friend, the friend's - just to a passer-by. And whose is it that I, in turn, picked up and lived? Where is that man? We'll sort it through when we return, we'll see it, but who cares then?

 

 
 
 


                ***
 

Chilly afternoon turns to a thaw.

Wind is warm, and a siren is singing.

Stop your tease, I will have no more,

I'm fed up with your change, I have seen it.

Don't confuse me, the thaw, don't pretend,

Don't seduce with the promise of summer.

I was born to a cold motherland.

Yes, this honor is small, but it's something.

 

He's a coward, who always dislikes

Gloomy weather, and greyness, and tenseness,

Naked space, naked trees, naked ice,

Naked truth of his guts, of his essence.

From temptations that threaten the base,

I will flee to this cold, to its fortress.

In the tight Russian winter embrace

We are worthy of what we are worthy.

 

It's a space where all living things,

As if spiting these empty expansions,

Grow layers and layers of skin,

Turn to spores of the smallest dimensions.

Autumn wavering - how I hate

No one's land between hopeful and frozen.

Don't awake me, don't bother - too late,

You can't help - so, at least, do not worsen.

 

Snow-capped house-tops, icy land -

Everlasting is January season.

Here we will survive in a den,

Warming air with our breathing.

Northern Muse! Don't you love all these scenes? -

Narrow burrows, and blizzards, like hell, rise.

Children play in the snow. It means,

Death and childhood are two close allies.

 

Hi, my Homeland! I'd better be lost

In your vast snowy space, disappear.

Give me shelter, warm me with your frost,

With your last final truth, deadly clear.

Once your hater, your son outcast,

Grateful enemy, worshipper heartless, -

These are what I can own and trust:

Your long nights, your Egyptian darkness.

 

 






                ***


The winter comes, a sobbing sound 

Of strings:"The end".

It brings along the silent crowd,

The finest brand

Of white-fleece sheep, white-crested mares

That wait for whipping with delight,

Its own boas, wolves and hares - 

And all of them are so white.


Late fall is filled with dread, a weird

And baleful kind: 

Some ancient and eternal fear

Oppresses mind.

The soul discerns the howl, the cold

Of an invisible abyss, 

And trembles as if a flimsy boat, 

Being rocked by waves of stormy seas. 


When everything is crumbling out

At times of fall,

It seems that we're, as well, about

To get the call,

That falling leaves will carry crowns

With them, and bark, and trunks of trees,

That walls will crack, and roofs fall down,

And houses will drop to knees.  


It's nice to cross the border line of

The former life.

Don't fear that the end's arriving -

It has arrived.

It's a relief, at last, to settle

These new routines, rehearse new parts.

We're dying, waiting for a battle, 

And happy when the battle starts.


It's done, and no intervening.

The pledge is met.

The end contains a new beginning.

Too late to fret

And worry as a wimp, to peer

Into the dark, to dread the hell, 

And to give alms because you fear

That once you'll need to beg as well.


Commotion doesn't behove the winter

Since its design

Is crystalline. One cannot whimper,

One cannot whine.

No more hysterics. Firm and stout

As frozen earth, we are its match.

Let's pull on hats and go out. 

It's lovely! Everything's from scratch!


The world is white and so unknown!

Red-breasted birds.

You think, it's coma? What d'you know?

Don't say such words!

There is a life inside this season,

It's icy, prickly, still and stark.

It's strange for us, as Pushkin's peasant,

Triumphant, when the winter starts. 


We never triumph meeting winter,

But it, somehow,

Appeals to us. So, let us greet it

And kiss its brow.

Let's put away old pens and daggers, 

Light fire in the fireplace,

And let's be giving alms to beggars

Because of mercy and God's grace.











I knew: at the end of my cruise,
When time comes to pay Final Dues, -
They'd all shed a tear, and hug me, and cheer -
I'd be understood and excused.
And how can it be otherwise?
Should He ask for more from me, guys?
He can't be expecting from me better acting
In vales where crops hardly rise.
If no one else, then the Lord,
Should give me a kind, loving word,
"Old boy", He would say, "take it easy, OK?
I know, you couldn't afford...".
And, talking with soft soothing voice,
He'd add:"You had no other choice,
You suffered a lot" - or, at least, so I thought - 
And, probably, some other boys.

...And now the trial's taking place.
The three of us look at His face,
The backs to the spot where stands a garrotte,
And each one's rehearsing his case.

The first is a righteous man.
"My Lord, it was hard", he began,
"My mind was resisting, but You were insisting,
And I understood: Yes, I can.
I struggled restraining my flesh,          
Donated to poor all my cash.
And now I am here, my conscience is clear,
My soul's free of all kinds of trash."

He's looking, a bit faraway,
At clouds lined up in array,
And nodding politely, a little too lightly,
He says to the righteous: "OK".

The second, a strange-looking dude,
Defiant and downright rude,
Declaims: "Now I face You and say: I distaste You,
Your teachings are vulgar and crude.
I fought You - I wasn't a two-bit
Small scum who enjoys stealthy hit,- 
The artist of evil, I was like the Devil,
I was the exceptional shit!
I'm skillful in malice and vice 
And proud with my expertise,
I thought You were meaning to stop me from sinning,
But You were - ha-ha! - just too nice!
And now, completing my game,
I do not remorse or complain. 
I stand at the top, high above all this mob,
And match - or exceed You - in fame!"

Adjusting the Moon quite a bit,
He lets the wrongdoer proceed.
He takes this confession with some blank expression
And absently mutters: "Indeed".

The depth of the blue reached the peak.
My mind is already too weak.
It's now my round to turn myself out -
My God, I forgot how to speak!
In life, which is lie and pretence,
The words've been my only friends.
But now I see this as just silly feathers, 
As crap slipping right through my hands.
And my poor tongue, under stress,
Produces a meaningless mess,
I feel while I reach the main part of my speech:
One word still makes sense - it's "Alas". 

I never could choose straight away:
To sin or to take holy way.
All I could afford was to long for the Lord
And also to play with the clay.
And so I modeled at times,
I didn't commit major crimes,
Looked down a little on drunks and lick-spittles,
And now I ask: what's behind?
I look at my life from the hill.
The picture does really chill.
One rule from collection for moral perfection
That I didn't break: "Do not kill".
But I violated the rest,
I was a malicious pest -
Destroyed what I could and then left for good -
I surely didn't pass the test.
What for was it? God, you would laugh -  
For a pitiful moth-eaten stuff. 
Yes, all my creations, they aren't revelations -
Some trifles and chips, mere bluff.
And how'd I think I could use
All these sad attempts as excuse?
My God, oh, my dear, give me a thick ear -
I fully deserved a big bruise.

He absently looks at the skies,
Light melancholy's in his eyes.
The hue of His eyes is like weary July's -
Good line, huh? - Too bad, that you, guys, 
Won't hear it now, won't keep...
Then He - and it seems a bit steep -
He brings an unheard-of ingenious verdict:
"Peek-bo", He says, "bo-peep".

We're trying to guess - no use.
We all are a little confused.
We also feel shame that we came and we claim
His time, interrupting His muse.
"My God", says the righteous man,
"Let your humble slave understand.
You're gracious and wise to sort virtue and vice,
But tell, what comes next, what's the plan?"

A snicker He tries to conceal
Looks as if some kind of an eel,
Or, maybe, a clam, asks: "My Lord, what's the plan?" -
"A potty", He says, "It's a deal".

OK, the next things that I know 
Are potties. We sit in a row.
The nursery school is sunlit and full 
With crayons and toys and playdough.
I hardly remember past time.
What now is filling my mind? -
My poo, little Mary, a tart with sweet cherry,
A favourite nursery rhyme.
But still for a moment I grasp
That He has absolved all of us:
This Bob to my right, blond-haired and quiet,
That made of his virtues a fuss,
And Bill to my left that acclaimed
His love for a halfpenny fame,  
And, arty asshole, played the arch-villain's role,
And also the third (what's his name?...)
He cannot be angry indeed
With all those tricks that we did,
Since any offence hardly makes any sense,
Like quarrels of small silly kids.

Some part on the fringe of my mind
Holds on to this bond of a kind -
Without this feel I'd be absolute nil,
A worm that is senseless and blind.
I'm watching the warm fading day
And youngsters enjoying a play.
I think: "It is odd", and ask Him, "My God,
How should have I done, can't You say?"

He's absently staring ahead,
His gaze deep as ocean bed,
But it doesn't really seem that He is Supreme Being,
And it makes me a little bit sad.
"Like this" - and He shows me a sign -
"It's simply like this, and besides...",
But it's growing dusk - an impossible task
To discern what He shows by sight.
He speaks, and each word that is said 
Is burning like flame of sunset, 
Smells of new-mown hay, sings like sails in a bay, 
Soaring over the waves, full and wet,
And flickers as leaves in the wind,
And tastes of wild anise and mint -
Like this: "Bobeobi"...But no, "Viviere..."
And then: "Maazind, maazind!"







***

Oval footprint, the pointed high heel –
As a bold exclamation foot-mark.
Themes of partings and breaks may appeal, 
With extensions to drugs, drink and dark.

But I won't give a damn as to mourn.
Won't the trace of your foot make me grieve -
Since this person has yet to be born,
In the absence of which I can't live.




***

We are loved, but not enough,
Not as much as we deserve it.
Minds are holding to this stuff.
Sweet and gracious on the surface,
Life is bitter in its core,
And it can't be fixed, we fear:
No one would love you more
Than you love yourself, my dear.




***

All is already said. Then why to speak?
Since ancient Rome we suffer from repletion.
All has already been. - But you're unique! -
Depict yourself, don't fear repetition.

All peaks and steeps were tried, whole lives were spent
On art and witchcraft, battles and equations...
There’s only one new topic - you, my friend -
The rest was told on numerous occasions.






***

In the dream that I had you returned to me, you were back.
I forgave it all, fed up with romantic pose
Of loneliness. We had tea, and then went to bed.
And there, already in bed, I whispered those

Choking words: "Now, what's with him? With that one?" 
I remembered him - even in dreams I could not forget -
As a wine forever remembers the press. "Come on!" - 
You laughed. "Which one? Let them all get lost! Are you glad?" 

Awoken, caught by a cloudy August dawn, 
I lie for a long, long time, immersed into
The idea that you're sleeping, and not alone,
And you do not see me in dreams; even if you do,
You would hardly want to express it in any poem.




       ***

If a genius, or outcast -
I am neither the first nor the last,
Settling into my back-court, didn't wander,
Lived as thousands, reasoned as hundreds -

But you can't hide an eel in a sack!
And I'm guarding my patch from attack,
From each corner expecting a blow -
The black destiny of a white crow.





***

The new ones love visitors from overseas,
The old ones love only Huns.
The old ones walk over the bones, but you see -
The new ones walk over th'old ones.

I'm cramped in the adversaries' angry horde,
I'm cold in my herd-mates' embrace.
I don't have a place in the whole of the world -
And this is my real true place.







***

What I did here? Nagged at my wife,
Being bored, cursed myself and my nation,
And awaited a special life,
And a special consideration.

In the end, there's nothing I've got -
Kicked the bucket, morose, in due order.
So it goes. Well, judge me, my God,
Disappointedly shrugging your shoulders.







***

Step by step I'm becoming a stranger 
To myself, to my habits, my traits -
Just like alien long-term secret agents 
Lose the tongues of their own home states.

I'm reflexively trying to row -
It's a waste to be drowned in misery.
I survived in your absence somehow -
With my absence I'll cope even easier.







***

Morning twilight is dull and unclear.
Birds are croaking in disbelief.
I am missing you while you are here -
What will happen with me when you leave?

It's the view from my room: downspouts,
Leafless trees, flapping linen, still wet.
I already feel like a drop-out -
How much worse will it be when I'm dead?       







        ***

In grey Russian snow we've stuck to,
We're withering, pining away.
I, soon, won't be able to fuck you
In a proper respectable way.

I am wasted, and I am unlucky,
And all hopes are futile indeed.
Soon I'll go to pot, kick the bucket,
And you, dear, will follow my lead.
 






***

It’s godlike in its stunning beauty - Russia
Seen from night train, that draws a sweeping arc
Through rolling land, and picks up speed to rush in
Light painting of birch forest in the dark.

Oh, how much a Russian railroad fits it! -
Its vertebrae, resilient to stress. 
Kick-ass! And, God, if only You existed, 
With You, it would be ultimate kick-ass!
















                                                            FOURTH PAEON

    Oh, what a vast, my dear god! - dark-blue and purple, stormy, fierce. An unexpected homey feel: all is allied. Delicious air! - Icy, crispy, crystal, prickly, when I pierce its rare layers in my headlong crazy flight. And - down, down, as an avalanche, with wild and sweeping force of falling rocks - toward a fragrant 
grassy vale! And almost reaching it, to make a sharp U-turn, to change the course, and, dashing upward, to return to gentle sail. 
    Impossible: so vast a space! It's Sythian, or from before anthropic times. What an unspeakable delight: the shimmering black-silver steppe runs into endless ocean shore, and breaking crests, white-haired, gleam in stormy light. Above - the awesome thunderclouds, black, with torn highlighted edges, in the tearings - blue patches of the sky. And in the midst - unrecognizable, transparent, streaming, magic, but undoubted, unquestionable I.
    I now know what I am! Two wings, with membranes in the middle, - they are mine, as well as shiny bronzen scale! The four strong paws, and the plasticity of snake, the eyes of eagle, and the splendidness of real dragon tail. I am alone in this space - and I am so matching, fitting to this seething boiling mess - this world is mine! Above the black-and-silver steppe, and angry waves, and darkness-splitting foam - oh, yes, - I'm feeling free for the first time.
    But now look! What's it? An ominous, a baleful, fateful, gray unsteady ray comes through the gap in floating ridge. The call, the order? I don't know, but I feel I must obey. The clouds split apart. I go to the breach. Oh, yes, I've known in my gut: it's just beginning, I am here for a purpose, I am part of a grand design. I dash ahead, to swirling darkness, steaming light, and crystal-clear wondrous chilliness inpours into my spine.
    I fly ahead, toward that call, toward that ray, I'm not afraid to leave this world - it's just the first one on the list - to unimaginable space of shaky forms and weird states, of thrilling games, and dreadful beasts, and lavish feasts. To ever-lasting mighty roar, to the celestial fire-pan, to that immense and stunning play I rush, I fly - to that domain, where in a battle I'll, perhaps, be slain again - but then, I'll wake anew, on tier two next time.
    I'm blazing through and scream like mad: "I knew, I knew! There's no way for it to end! This place is not the only one!" What is my name? Is it Nathanael? Jegudiel? Or, may it be Pteranodon? Or, else, Leviathan? But now - now - where am I? You want to know? I will say while punching clouds - you can map it in your book: at the fourth paeon, tier three, at half past nine on the fifth day - that's where to look for me, but better do not look.









               ***

The spring! We've made it through at last,
We've, more or less, survived.
Flip-flop and squelch, and mess, and fuss
Is coming from each side.
The King of Nature, now fit
To move, though stumbling as a kid,
And keeping a few bits of wit,
Creeps out of his hide.
The winter, grim as crocodile
And gloomy as a monk,
Had plans to chew him up - oh my,
It wasn't any fun.
But being pardoned - just in case,
Or, maybe, by some act of grace,
He now grins all ov'r his face,
And fancies, that he's won!
The troglodyte gets off his cave -
The symbol, the motif,
The link between what's true and safe
And what's a make-believe.
Unshaven, gaunt, left by his wife -
But what the heck - he has survived -
Such shit is anyone alive,
Who strives like hell to live!
The spring! The bliss of mud and dirt,
With bubbles, swarms and slough...
All beings unclean are seen and heard,
And if it's not enough,
Just loosen rein a little bit -
They start to buzz, to eat, to breed,
To fill each one of square feet
Of land by living stuff.
All barm ferments, all rot decays,
Manure fattens earth.
Live water, breaking icy chains,
Is moving back and forth.
The total kinship. In the dreams,
The bushes see unfolding greens,
Warm wind stir wires - and it means
A new divine rebirth.
Sunset. Red beam across the floor,
Red gleam from ov'r the street.
A tired he, along with her,
Lie on the rumpled sheet.
All's breathing, stinking, full of lust,
Alive, deserving none of trust, -
Oh, dear, do not move so fast,
Let me enjoy indeed -
Enjoy not winter sterile white,
Not bleach, not lime chloride,
Not frozen fretwork, so refined
Against the dark of night, -
Not that, but greedy yeasty growth,
Rain-water gloss of asphalt roads,
Unbashful life, that overrode
Non-life. It has the right.








It's time to fold up. The winter is coming.
N.S.


And so you wake up and the holiday's gone.
It's over. The morning is chilly and foggy,
The lights in apartments around come on,  
The roads are sloppy, the lawns are soggy,
The kids, half-awake, are being herded to schools,
The bus-stop is littered, the crowd is fretted 
And tries to squeeze in, but the bus is chock-full -
You can go on if you like, but I've had it.

There was something dreary back in my dream -
I hardly remember. A forest, a mire,
A dark Moscow street - someone chased me, it seemed.
I ran, and I hid, and at last I got tired.
"Whatever", I thought, and just plodded along. 
A desolate place, not a signpost to follow.
And then I wake up - and it's dark, all is wrong,
The day that's ahead is unlucky and hollow.
Life sucks, and it looks as if something's amiss,
as if, while I slept, all the rest changed the road,
Were summoned someplace, and were asked to enlist,
Were brought up to date, and were shown the ropes -
And I'm left behind. I've just slumbered away.
I knew in a doze: I would get affirmation
As soon as I woke, met the others... Too late.
The season has changed, and the style, and the fashion.
And nowadays no one looks in the face:
Finances, expenses, and hustle and bustle.
The sixtieth, I think, were displaced and erased
In similar ways: someone changed all the passwords.

I go outside. Time of fall and farewell.
Bold janitors sweep fallen leaves at the corner.
The sadness of humble return to the hell:
Hello, how are you, did you get a new burner? 
Is there enough sulphur in stock? Enough tar?
We've been too relaxed, we have let the guard down.
What happened? A riot, a putsch, coup d'etat?
No tanks on the streets - just dead leaves on the ground.
You see those leaves, and you know at once,
That everything is irreversible now. 
It's final. It's done. No hope. No chance.
The yesterday's openings closed somehow.
Okay. So it goes. The end of a thaw.
The end of reprieve, of vacation and dances.
The heavens were blue. They are not any more.
The end of illusions. The end of romances.
You knew it already. OK. Let us try
To live in this time and this space of despair,
Where everything is substituted, awry,
At Ecumene's edge, in the middle of nowhere,
In this sodden yard of the bleak autumn world, 
Encircled by panes with the hue of stale snow,
Beneath shabby skies of a sackcloth sort,
As worn as the leaves that are lying below, -
Let's try it. As always, in your own way,
Just carry the melody, have no fear.
It's getting still softer, still more austere, 
More clear. Don't stop with your music. Do play.










***

                          To Andrey Shemyakin
 
Adam is back to Eden. A short and well-earned rest.
A kind of health resort.
He walks amid the plants, unhurried and relaxed,
Recalling names and sorts.
Exotic juicy fruits are ripening on the trees,
Not learnt in school or college.
Take anything you like: perhaps, a Granny Smith,
Or from the tree of knowledge.
Becoming more estranged from hoes, ploughs, dung,
He's step by step recalling
Those long-forgotten words, unfit for earthly tongues,
But wondrous and enthralling.
He used, when lived on earth, to think of crops, supplies, 
To pray for luck and weather... 
The coarse sandpaper palms, the doleful cow eyes,
The skin as tough as leather.
Each syllable, each word in those former lands
Was clear. He was able
To pin them to his cattle, to products of his hands:
One object - and one label.
But there are other lands, and there are other words, 
They flow, soar and rouse,
And now, in this tongue, he's speaking with the Lord
Not only of cows.
Let Eve, meanwhile, have rest. She's destined to restart,
With time, the pains of labor.
To fully comprehend the two men's talk - too dark -
A woman is unable.
While in the paradise, let them discuss non-ens -
Indeed, they're in the clouds -
And nibble at crisp apples... You know, it will end,
Return to normal routes.
He'll have to sort the stuff, to build, to fix, to mend,
To pray for rain and harvest,  
Being in a constant grind, to cultivate the land,
To try his very hardest, 
Preparing to cold, not looking at the stars,
Enduring his fate...
And knowing: it exists. Somewhere. Very far.
At Tigris or Euphrates...









                                        ***

To turn it all my favorite way - I tell you, no mistake - the month of December should pass away, and January, in its wake. I love the sun of persimmon color at the end of a day, when snow is crumbly and honeycombed - I love the winter's decay: the time when its wolves are already mild, its watchdogs are almost meek, when the breath of spring, corruptive and wild, makes its regiments weak. Where is their immaculate force, their undoubted right? The marching squadrons, holding on course, shining with spotless white, trampled the crumbling October gold, the rotten November black, unambiguously telling us all: there is no way back. And that white fury, the winter's rage was not for nothing, it seemed. We'd clamor, but won't throw down a gage, in heart, we'd assent and concede. And where is it now: triumphal clacks, crystalline icy gloss? The sun melts it down as pure wax, mounts upon it a cross. The evil can only be replaced by equally bad a vice. It bites off nose to spite face, and forfeits its former rights. Its righteousness will be expelled, suppressed by a new one after attack. The first one causes a chill in my breast, the second - a chill in my back.

My first recollections, from way back, fall in the similar pause between two epochs. We got in a crack. I was captivated, because I loved the wacky decrepit jokes, careless reckless distrust. Those old, moribund, parting folks took no notice of us. The time was meant for slaughter, doomed, viscous as grout mix, it was totally self-consumed, and I took advantage of these. The life I saw was entirely mean, or downright wrong at least. Was it a smile, or was it a grin of a certain half-dead beast? This infirmity of the old, 
clap-trap, pathetic glare, no righteousness at all - it is beyond compare. I drank the turbid poisonous drink of that late winter wrong. To the month of February I'm linked, to February I belong.

But there are still ages of dark and cold before my time is due. If I could love this winter, this snow, to love it as much as you - you, who was raised under winter's reign, loved the macabre style, returning, as to your own domain, to the December trial, you, the starry, amazing girl, the prisoner of rectitude! Funny enough, I am fond of all unloved and unvalued by you. Your finest hour's on my clock, now, it's your prime time. Up there, the ruthless blizzard knocks the stuffing out of sky. And it is almost dark at four, and totally dark at five, and so much should happen before my favorite month of life.






                    ***

 And this is most pleasing to his heart -           
He loves to play off one against the other
In case if they're impossible apart.              

The world, once whole, came from the single source,
But were divided shamelessly its contours 
Into left-right, East-West and South-North,
In verticals and horizontals.

The Horizontal, any time, may strike a blow,
Her sister Vertical ingests some men alive.
The cross itself would be disjointed long ago
If wasn't fastened by the Crucified.








                ***

The eerie feeling of forlornness and demise -
 When unavoidable and fatal, in its whole,
The volume opens up before your eyes.

The touch and smell of cold, disintegration,
Of ruined hopes, of someone's foreign fate
With all its ratsbane, angst, alienation,
With its contagiousness - the most dreadful trait.

As if, while looking at a 3-D photo,
You move a bit, and on the very fringe
Of scene you notice something that you ought not - 
A killer's silhouette under the bridge.

It's better if the image's plain and planar
And doesn't contain a depth we can't conceive. 
It's easier for the soul - it feels much saner:
A winding path is predesigned, it weaves  

Through pretty scenery with elder-trees and aspen,
With unobstructed view and level plane,
A wooden bridge, and silhouetted cluster
Of lilac, with its blossom underway. 
Comments